banners

понедельник, 21 августа 2017 г.

Власть - Советам, а не партиям!

Извлечение из книги Х.Арендт "О революции"

Государство и принуждение неразделимы...
Сен-Жюст
Ленин провозглашает советскую власть
Вся власть - Советам!

У политологов уже в XX веке не осталось сомнений по поводу того, что партии в силу обладания монополией на выдвижение кандидатов не могут рассматриваться как органы народного управления, но что они, как раз напротив, представляют весьма эффективные инструменты, посредством которых власть народа усекается и контролируется. Что система представительства на деле превратилась в разновидность олигархии (хотя и не в классическом смысле слова "олигархия" как господства меньшинства), видно невооруженным глазом. То, что мы сегодня именуем демократией, в реальности представляет собой олигархию, в которой меньшинство правит в интересах большинства. Это правление является демократическим в том отношении, что его основными целями являются народное благосостояние и частное счастье; однако оно может быть названо олигархическим в том смысле, что всеобщее счастье и публичная свобода вновь становятся привилегией немногих.
Защитники этой системы (партии, пропорциональная система выборов), которая по своей сути представляет не что иное, как систему государства всеобщего благоденствия (придерживаются ли они либеральных или демократических убеждений), должны отрицать само существование всеобщего счастья и публичной свободы; они должны настаивать на том, что политика есть бремя, и что ее цель сама по себе не является политической. Они согласились бы с Сен-Жюстом: "La liberte du peuple est dans sa vie privee; ne la troublez point. Que le gouvernement ...ne soit une force que pour proteger cet etat de simplicite contre le force тете".
«Свобода народа в его частной жизни, не нарушайте ее. А правительство... только сила, которая должна защищать это простодушное состояние от самой силы» (фр.). – Прим. ред.
Louis Antoine de Saint-Just
Луи Антуан де Сен-Жюст
В противном случае, если под впечатлением катаклизмов нашего века они утратили свои либеральные иллюзии насчет врожденной благости народа, их, скорее всего, ждет вывод, что "история не знает народа, который бы управлял собой", что "воля народа глубоко анархична; он хочет поступать, как ему заблагорассудится", что его отношение к любому правительству является "враждебным", поскольку "государство и принуждение неразделимы", и принуждение по определению "выступает чем-то внешним по отношению к принуждаемому".

Эти утверждения трудно доказать и еще труднее опровергнуть, однако предпосылки, на которых они зиждутся, назвать вполне возможно. В теоретическом плане, самой очевидной и наиболее пагубной среди них выступает уравнивание "народа" и масс, которое выглядит чрезвычайно правдоподобным для каждого, кто живет в массовом обществе и постоянно испытывает давление с его стороны. Это относится к каждому из нас, однако автор, у которого позаимствованы эти пассажи, живет в одной из тех стран, где партии давно выродились в массовые движения, действующие вне парламента и вторгающиеся во все сферы человеческой жизни, частной и общественной: семейную жизнь, образование, культурные и экономические интересы. Там, где это произошло, молчаливое уравнивание народа с массой достигает самоочевидности. Можно согласиться, что само "движение", как принцип организации, обязано современному массовому обществу больших городов, однако чрезвычайная притягательность движений лежит в подозрительности и враждебности народа по отношению к существующей партийной системе и излюбленной партиями системе парламентского представительства. Там, где этого недоверия нет, как, например, в Соединенных Штатах, ситуация в обществе не приводит к формированию массовых движений, в то время как страны с еще не сложившимся обществом, как, например, во Франции или Италии, становятся жертвами массовых движений, если только в них достаточно сильна враждебность к партийной и парламентской системам. Можно даже сказать, что чем более явны неудачи партийной системы и коррумпированность парламента, тем легче движению привлекать и организовывать народ, а также - преобразовывать его в массы. В практическом плане сегодняшний "реализм", весьма близкий "реализму" Сен-Жюста, и неверие в политические способности народа прочно опираются на сознательное и бессознательное стремление игнорировать реальность советов и почитать само собой разумеющимся, что альтернативы существующей системе нет и никогда не было.
В действительности эта альтернатива всегда состояла в том, что партийная и советская системы почти ровесницы; обе были неизвестны до революции и обе являются следствиями современного и революционного в своем истоке убеждения, что все жители какой-либо территории имеют право допуска в публичную политическую сферу. В отличие от партий, советы всегда возникали во время самой революции, они спонтанно создавались народом как органы действия и порядка. Последнее стоит подчеркнуть особо; ничто так наглядно не опровергает старую выдумку об анархических и нигилистических естественных наклонностях народа, внезапно лишившегося узды в лице своих властей, чем возникновение советов, которые, где бы они ни появлялись (в этом плане особенно показательна Венгерская революция), посвящали себя реорганизации политической и экономической жизни страны и установлению нового порядка. Партии в современном смысле этого слова - в отличие от фракций, типичных для всех парламентов и ассамблей, будь те наследственными или представительными, - не возникали во время революции или благодаря ей; они либо существовали ранее, примеры чему мы находим в XX веке, либо развились с расширением избирательного права в XIX веке. Тем самым партия, будучи либо придатком парламентской фракции, либо образованием вне стен парламента, представляла собой институт, призванный обеспечить парламентское правление искомой поддержкой народа. Тем самым подразумевалось, что народ выражал свою поддержку посредством подачи голосов, тогда как действие оставалось привилегией правительства. Как только партии становятся воинствующими и активно вступают в область политического действия, они нарушают свой собственный принцип заодно со своей функцией в парламентском правлении, иначе говоря, они становятся подрывными организациями, вне зависимости от того, каковы их программы и идеологии. Дезинтеграция, распад парламентского строя (например, в Италии и Германии после Первой мировой войны или во Франции после Второй мировой войны) - наглядные примеры того, как в действительности даже те партии, которые поддерживали статус-кво, помогали сокрушить режим в момент, когда переступали полномочия, очерченные законом. Действие и прямое участие в публичных делах, представляющие естественное устремление советов, в институте, собственной функцией которого всегда было выдвижение депутатов и тем самым отречение от власти в пользу представительства, являют собой очевидные симптомы. Только не здоровья и жизнеспособности, а испорченности и упадка.
Едва ли кто возьмется оспаривать, что наипервейшей характеристикой в других своих чертах значительно разнящихся партийных систем служит то, "что они “выдвигают” кандидатов на выборные посты в представительном правлении". Пожалуй, даже правильнее сказать, что "самого акта выдвижения вполне достаточно, чтобы возникла политическая партия" (См. интересное исследование партийной системы, предпринятое Кассинелли (Cassinelli, С. W. The Politics of Freedom: An Analysis of the Modern Democratic State. Seattle, 1961. P. 21. Книга интересна в той своей части, в которой речь идет об Америке. Анализ европейских политических систем чересчур формален и скорее поверхностен).
Следовательно, с самого начала партия как институт предполагает, что либо участие граждан в публичных делах гарантировано другими политическими институтами - чего, как мы видели, в действительности не происходит, либо что такое участие нежелательно и что слои населения, которым революция открывает доступ к политической сфере, должны удовлетвориться представительством. Наконец, в государстве всеобщего благоденствия в конечном счете все политические вопросы являются задачами администрирования, которые должны решаться экспертами. В этом случае даже представители народа вряд ли обладают свободой действия, выступая в роли административных служащих, чиновников, чьи задачи хотя и относятся к публичным делам, не так уж существенно отличаются от функций частного менеджмента. Если подобное развитие необратимо (а кто способен игнорировать масштабы, в которых политическая сфера наших массовых обществ отмерла и оказалась вытесненной тем управлением вещами, которое Энгельс предсказывал для бесклассового общества?), тогда, конечно, советы должны рассматриваться как атавистические институты, не имеющие никакой перспективы. Однако то же или нечто весьма похожее в подобном случае вскорости ожидает и саму партийную систему; ибо администрирование и менеджмент, будучи обусловленными жизненными потребностями, лежащими в основе всех экономических процессов, по своей сути не только не имеют отношения к политике, но даже не являются партийными. В обществе, достигшем изобилия, классовые интересы, вступающие в конфликт, не обязательно будут решаться за счет друг друга, а принцип оппозиции найдет применение только там, где существует возможность подлинного выбора, не связываемого "объективными" оценками экспертов. Где правительство в действительности стало администрацией, там партийная система обречена на некомпетентность и расточительность. Единственная функция, на какую партийная система могла бы претендовать при таком режиме, это предохранение его от коррупции государственных служащих, однако даже и эта функция гораздо успешнее и надежнее могла бы выполняться полицией.
Кассинелли (op. cit., р. 77) приводит наглядную иллюстрацию того, насколько мала группа избирателей, проявляющих подлинную и незаинтересованную заботу о публичных делах. Допустим, говорит он, что вследствие большого скандала власть перешла к оппозиционной партии. «Если, например, 70 процентов избирателей голосовали оба раза и партия получила 55 процентов до скандала и 45 процентов после, то в таком случае число тех, кто в политике превыше всего ставит честность, составляет не более 7 процентов от общего числа избирателей, причем этот подсчет не учитывает других мотивов, которые могли повлиять на исход голосования». Это, правда, только гипотеза, однако она весьма точно отражает реальное положение вещей. Суть дела не в том, что избиратели неспособны выявить коррупцию в государственной системе, но в том, что путем голосования едва ли можно надеяться изжить коррупцию! - Прим. Х.Арендт.
Ханнa Арендт (1906-1975), знаменитая немецко-еврейская общественная деятельница, философ, политолог, педагог
Ханна Арендт
Этот конфликт между двумя системами - партиями и советами - играл решающую роль во всех революциях XX века. Фактически вопрос ставился так: представительство или прямое действие и участие в публичных делах? Советы всегда были органами действия, революционные партии - органами представительства, и хотя революционные партии, скрепя сердце, признавали советы в качестве инструментов "революционной борьбы", они даже в разгар революции пытались управлять ими изнутри. Они вполне отдавали себе отчет в том, что ни одна партия, сколь бы революционной она ни была, не смогла бы пережить преобразования правления в подлинную Советскую Республику. Ибо для всех партий потребность в действии была чем-то преходящим, их представители не сомневались, что после победы революции дальнейшее действие окажется излишним или даже вредным. Недобросовестность и погоня за властью не были решающими причинами, побудившими профессиональных революционеров обратиться против революционных органов народа; таковыми скорее были исходные убеждения, которые революционные партии разделяли со всеми остальными. Таковым было убеждение, будто целью всякой политики выступает благосостояние народа, и что ее сутью является не действие, но управление, администрирование. Тогда не покажется преувеличением, что все партии от правых до левых имели гораздо больше общего между собой, чем революционные группы - с советами. И все же не только обладание первыми верховной властью и средствами насилия в конечном счете решило вопрос в пользу партии и однопартийной диктатуры.
В то время как революционные партии никогда не понимали, до какой степени система советов воплощала в себе новую форму правления, советы оказались не в состоянии осознать, в какой степени государственный механизм в современных обществах обязан выполнять функции администрирования. Фатальная ошибка советов всегда состояла в их неумении четко разграничить участие в публичных делах от управления вещами и менеджмента в интересах общества. В форме советов рабочих они снова и снова пытались взять в свои руки управление фабриками, и все эти попытки завершились катастрофическим провалом. "Желание рабочего класса, - могли слышать мы, - осуществилось! Фабрики будут управляться советами рабочих".
Характерно, что эти слова принадлежат не советам рабочих, а прирученным партией венгерским профсоюзам, с помощью которых партия хотела дискредитировать советы. Подобное имело место также и в России в начале революции, и в Испании времен гражданской войны.
Это так называемое желание рабочего класса больше отдает попыткой революционной партии устранить опасного конкурента в борьбе за политическое влияние путем увода советов от политических дел назад на фабрики. Подозрение это навеяно двумя соображениями: советы всегда были организациями по преимуществу политическими, в которых социальные и экономические требования играли весьма незначительную роль, и как раз этот недостаток интереса к социальным и экономическим вопросам был, с точки зрения революционной партии, явным признаком "мелкобуржуазной, абстрактной, либералистской" ментальности. На самом деле это служило свидетельством их политической зрелости, в то время как желание рабочих управлять фабриками было признаком вполне понятного, но политически неуместного желания отдельных лиц занять положение, которое до того было доступно только для выходцев из средних классов.
Конечно же, управленческий талант не обошел стороной людей из рабочего класса; беда только в том, что советы рабочих были самыми неподходящими местами для его выявления. Ибо люди, которым доверяли и которых выдвигали из своей среды, отбирались по политическим критериям: за их надежность, личную честность, независимость суждений, часто за физическое мужество. Вместе с тем те же люди, обладая полным набором политических качеств, не могли не потерпеть неудачу, когда брались за управление фабрикой или другие административные обязанности. Ибо качества государственного деятеля или политика и качества менеджера или администратора не только не тождественны, но и очень редко сочетаются в одном человеке; одни предполагают умение обращаться с людьми в области социальных отношений, принципом которой выступает свобода, другие же - знание, как управлять вещами и людьми в сфере жизни, принципом которой является необходимость. Советы на фабриках привнесли элемент действия в процессы управления вещами, и это действительно не могло не вызвать хаоса. Именно эти, заранее обреченные на неуспех попытки снискали системе советов дурную славу. Из этого, безусловно, вытекает, что они оказались неспособны к организации, или скорее к перестройке экономической системы страны, но также и то, что главной причиной этой неудачи был не пресловутый анархизм народа, а его политическая активность, увы, направленная не в то русло. Вместе с тем, причина, почему партийный аппарат, невзирая на все свои многочисленные пороки - коррупцию, некомпетентность и невероятную расточительность, - в конечном счете одержал победу там, где советы потерпели поражение, лежит как раз в его изначально олигархической и даже автократической структуре, сделавшей его столь ненадежным в политическом отношении.
Власть - советам, а не партиям. Апрель, 2010. Санкт-Петербург.
Власть - советам, а не партиям. Апрель, 2010. Санкт-Петербург. Депутаты Ленсовета в Мариинском дворце. 

Все партийные системы устроены таким образом, что подлинному политическому таланту удается утвердить себя только в редких случаях, а политическому дарованию куда реже выпадает удача сохранить себя в мелких стычках внутрипартийной борьбы с ее требованием неприкрытого чистогана. Конечно, люди, собравшиеся в советах - тоже элита, более того, они - единственная политическая элита народа и из народа, какую когда-либо видел современный мир; однако их не назначали сверху и не поддерживали снизу, они свободно избраны теми, кто равен им, и, поскольку подотчетны избравшим, они ответственны и связаны с ними. Об элементарных советах, возникающих везде, где люди живут и работают вместе, можно даже сказать, что они сами избрали себя; организовавшиеся таким образом - люди с сознанием сильно развитой ответственности, взявшие инициативу в свои руки; собственно, они и есть политическая элита народа, выведенная революцией на дневной свет. Члены совета "элементарных республик" избирают своих депутатов в совет более высокого уровня, и эти депутаты, опять-таки, оказываются выдвинутыми равными себе; никакое давление сверху или снизу невозможно. Их положение не основано ни на чем ином, как на доверии равных, и это равенство нельзя назвать естественным, основывающимся на врожденных качествах. Это равенство политическое. Равенство тех, кто посвятил себя общему делу. Депутат, избранный и делегированный в совет более высокого уровня, вновь находит себя среди равных, поскольку депутаты каждого данного уровня в этой системе - это всегда люди, облеченные особым доверием. Эта система правления, если бы развилась полностью, также приняла бы форму пирамиды, без сомнения, представляющую по своей сути модель авторитарного правления. Однако в то время, как во всех авторитарных правлениях, известных нам из истории, авторитет распространяется сверху вниз, в данном случае авторитет имел бы свой источник не наверху, и не внизу, но на каждом из слоев пирамиды; и такой подход способен открыть путь решения одной из самых серьезных проблем всей современной политики, состоящей не в том, как примирить свободу и равенство, но в том, как примирить равенство и авторитет.
Во избежание недоразумений принципы отбора лучших, внутренне присущие системе советов - самоотбор в низовых политических органах, спонтанность, обоснованность личным доверием, и, наконец, почти автоматическое развитие в федеративную форму правления - не являются универсальными; они применимы только в рамках политического пространства. Культурная, литературная, художественная, научная и профессиональная элиты страны отвечают самым различным критериям, среди которых мы, однако, не найдем критерия равенства. То же относится и к принципу авторитета. Звание поэта не присваивается ни путем голосования собратьев по цеху, ни приказом признанного мастера. Напротив, талант поэта определяется только теми, кто любит поэзию, хотя сами они зачастую не в состоянии написать ни строки. Вместе с тем, звание ученого действительно определяется коллегами, однако не на основании высоких личностных и индивидуальных свойств человека; критерии в данном случае объективны и мало зависят от мнений и отдельных доводов. Наконец, социальные элиты, по крайней мере в эгалитарном обществе, где не принимаются в расчет ни происхождение, ни богатство, формируются из людей, обладающих соответствующими деловыми качествами.
Можно и дальше продолжать перечисление достоинств советов, однако разумней было бы сказать вслед за Джефферсоном: "Начните их с одной-единственной целью, и вскоре они проявят себя в качестве наилучших инструментов для всех других" - наилучших инструментов, например, для того, чтобы поставить заслон на пути экспансии современного массового общества с его опасной тенденцией к формированию псевдополитических массовых движений, или, скорее, лучший, наиболее естественный способ привить ему "элиту", которую никто не выбирает и которая сама себя создает. Радости всеобщего счастья и ответственность за публичные дела стали бы тогда уделом немногих, принадлежащих ко всем сферам, слоям общества, имеющих вкус к публичной свободе и не могущих быть "счастливыми" без нее. С точки зрения политики - они лучшие, и задача хорошего правления и признак хорошо устроенной республики состоит в том, чтобы они смогли занять место в публичной сфере, принадлежащее им по праву. Конечно, такая в подлинном смысле слова "аристократическая" форма правления означала бы конец всеобщим выборам в том смысле, в котором мы понимаем их теперь; ибо только те, кто в качестве добровольных членов "элементарной республики" показал, что стремится к чему-то большему, нежели просто личное счастье, и озабочен делами всего мира, имеют право быть услышанными при ведении дел республики. Тем не менее, это исключение из политики не имело бы уничижающих смыслов, поскольку политическая элита никоим образом не тождественна социальной, культурной или профессиональной элите. К тому же это исключение не зависело бы от какого-либо внешнего органа; если принадлежащие к "элите" люди как бы самоизбираемы, то не принадлежащие к ней самоисключены. И подобное самоустранение от публичных дел наполнило бы конкретным смыслом и придало реальную форму одной из важных негативных свобод, которой мы пользовались со времен конца античного мира. А именно свободе от политики, неизвестной Риму и Афинам, и в политическом отношении, возможно, самой важной части нашего христианского наследия.
Вот что (да, пожалуй, и не это одно) было утрачено, когда дух революции - новый дух и одновременно дух начинания нового - не смог получить надлежащие ему институты. Ничто, за исключением памяти и воспоминаний, не в состоянии компенсировать эту утрату или предохранить от того, чтобы она стала невосполнимой.
Софокл в "Эдипе в Колоне", пьесе своей старости, пишет строки, знаменитые и пугающие:
Μη φϋναι τον άπαντα νι – κά λόγον. το δέπει φανή,
βήναι κέις οποθεν περ ή – κει πολύ δεύτεπον ως τάχιστα
Не родиться совсем – удел лучший. Если ж родился ты,
В край, откуда явился, вновь вернуться скорее.
(Пер. С. В. Шервинского).
Здесь же он устами Тезея, легендарного основателя Афин и тем самым их глашатая, позволяет нам узнать, что позволяло обыкновенным людям, молодым и старым, нести бремя жизни: полис, пространство свободных поступков и живых слов людей, вот что могло добывать средства к славной жизни τόν βϊον λαμπρόν ποιέ ισθαι (Яркое светящееся равновесие - греч.).

среда, 16 августа 2017 г.

Бедные и богатые в России после демократической революции


Французский экономист Томас Пикетти
Piketty's new paper.
Photographer: The Asahi Shimbun/The Asahi
Shimbun via Getty Imag
Французский экономист Томас Пикетти - автор интеллектуального бестселлера (популярного главным образом у людей левых взглядов) "Капитал в XXI веке", теперь обратил свой взор на Россию, исследовав ее экономику с точки зрения имущественного неравенства и расслоения (именно увеличение этого неравенства на Западе - главная проблема "Капитала"). Статья под названием "От советов до олигархов: неравенство и собственность в России 1905-2016" опубликована на сайте профессора университета Беркли Габриэла Зуцмана - одного из соавторов Пикетти (еще один соавтор - его коллега по Парижской школе экономики Филипп Новокмет), а рецензию на нее написал обозреватель Bloomberg Леонид Бершидский.
Бершидский отмечает, что суть работы Пикетти и его коллег - попытка доказать, что уровень имущественного расслоения в России и "то, до какой степени она была ограблена своими олигархами" выше, чем принято считать. Впрочем, обозреватель тут же подвергает критике методологию французского экономиста, указывая на то, что в тексте иногда некритично цитируются советские данные - им, по мнению Бершидского, принципиально нельзя доверять, поскольку абсурдно считать, что в эпоху всеобщего дефицита уровень реальных доходов в СССР составлял примерно 60 процентов от европейского. Сейчас этот уровень составляет примерно 70 процентов (если иметь в виду паритет покупательной способности - Бершидский оценивает эту цифру как, возможно, завышенную, но реальную), но при этом, по Пикетти, с 1990 года доходы примерно половины населения России (в реальном выражении) не выросли.


Богатство долларовых миллиардеров в процентах к национальному доходу страны 

Доход россиян в сравнении с доходами жителей ведущих стран Европы.

Однако часть работы, посвященную развитию экономики России в нулевые и десятые годы (то есть при Путине), Бершидский считает корректной и весьма ценной. Особое внимание исследователи уделяют проблеме вывоза капитала из России - к 2015 году, как они утверждают, стоимость офшорных активов богатых россиян достигла 75 процентов ежегодного национального дохода, или стоимости активов российских граждан в самой России. При этом такая ситуация - потенциально катастрофическая для экономики - очевидно, не слишком заботит российские власти: "Огромное неравенство кажется приемлемым до тех пор, пока миллиардеры и олигархи выглядят лояльными по отношению к государству и предполагаемым национальным интересам" - пишут Пикетти, Зуцман и Новокмет.
Доля национального дохода, поступающая разным классам россиян.

Доля национального дохода поступающая 1 проценту самых богатых в России, США, Франции

Что касается собственно неравенства, то исследователи приводят такие данные: доходы "верхнего 1 процента" граждан России составляют 20 процентов от доходов всего населения, верхней 0,1 процента - 10 процентов (см. таблицу). При этом стоимость активов 10 процентов самых богатых россиян приближается к 75 процентам от стоимости всех российских активов - это почти уровень США (и намного выше, чем в Западной Европе).
Бершидский завершает свою рецензию интересным политическим выводом: Запад избрал для сдерживания России путь санкций, но при этом практически не обращает внимания на принадлежащие россиянам офшоры. "Возможно, ситуацию изменит попытка Запада отследить эти деньги и сделать так, чтобы они достались постпутинской, демократической России. Но это потребует куда более напряженной работы, а может быть и неудобных открытий относительно западного бизнеса и политики. А нынешний санкционный режим просто-напросто не ставит перед собой целью открыть эту банку с червями" - резюмирует обозреватель Bloomberg.

Прибыль и годовой доход бедных и богатых в России в 2016 году
Группа по доходам Количество взрослых,
тыс. чел.
Прибыль, € Средний годовой
додход, €
Доля национального
дохода, %
Все жители
России (100%)
114930
0
23181
100,0
Самые бедные (50%) 57465
0
7877
17,0
Средний класс (40%) 45972
13959
21728
37,5
Богатые (10%) 11493
36311
105516
45,5
В том числе
1% самых богатых
1149,3
133107
489105
20,2
Из них
0,001% - миллиардеры
1,2
18 769 565
58 575 685
2,5

понедельник, 14 августа 2017 г.

Реформы в России – не антиподы революции

Стоит комод, на комоде - бегемот, на бегемоте - обормот, на обормоте - шапка...
Александр III, император всероссийский

М.Д. Карпачев и другие историки отвечают на вопросы: Согласны ли Вы с утверждением, что реформы в российской истории XIX–XX вв. выступали в качестве альтернативы революции? Какие реформы и почему можно считать в этом смысле успешными, а какие – нет?

Карпачев Михаил Дмитриевич, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории России Воронежского государственного университета

Проблема соотношения реформ и революций – одна из наиболее популярных у современных обществоведов. Зачастую при этом исторический выбор развития страны сводится к альтернативе: либо реформы, либо революция. Как правило, однако, такое противопоставление лишено реального содержания. Огромное число преобразований проводилось государством, кровно заинтересованным в ускорении экономического роста, в увеличении доходов бюджета, военного могущества, научного потенциала и проч. Очень часто главной причиной реформ становились внешний фактор, острая необходимость выдержать соперничество в историческом соревновании народов. Такими были реформы в области военного строительства, просвещения, финансов и во многих других сферах. Да и отмена крепостного права (самая крупная из реформ XIX в.) была проведена не ради предотвращения революции, а из-за вскрывшегося в ходе Крымской войны технологического и культурного отставания России от промышленно развитых государств Западной Европы. Проводились, конечно, и такие реформы, целью которых являлось противодействие революционным угрозам (например, цензурные, университетские или полицейские). Но и они на роль реальной альтернативы революции в конкретном смысле слова претендовать не могли. Хотя бы уже потому, что объективных условий для революции во время их проведения не было. Не связывалось напрямую с перспективами революции и большинство реформ политической и правовой системы. Но некоторые из них действительно были задуманы и осуществлены как вынужденная реакция на угрозу революционного крушения традиционных основ государственной и общественной жизни. Для сравнения можно сопоставить петровские преобразования начала XVIII в. и реформы в царствование Николая II, направленные на изменение государственного строя Российской империи.

В первом случае никакой альтернативой революции крупнейшие реформы быть не могли. Сама верховная власть во главе с царем была инициатором нововведений и проявила неукротимую энергию по их реализации, включая физическое устранение многочисленных противников принудительной европеизации страны. Во втором случае император вынужден был проводить масштабные изменения государственного строя. Николай II не был сторонником введения представительных законодательных учреждений, но реальная альтернатива революционной смуты заставила его пойти на нежеланное ему фактическое ограничение самодержавия. Реформы, проведенные верховной властью под давлением, а не по собственному почину и убеждению, как правило, оказываются внутренне противоречивыми, незавершенными, а потому и в конечном счете малоуспешными. Прискорбной бывает и личная судьба таких реформаторов-поневоле. Словом, в XIX и ХХ вв. проводившиеся государством реформы ни разу не выступили в качестве реальной альтернативы революции. Таких примеров просто нет. Зато несбалансированные или неудачно подготовленные реформы, или их неэффективная реализация действительно нередко приводили к обострению внутриполитического положения и возникновению революционных угроз. Хорошо известна ленинская формула о том, что 1861-й год породил год 1905-й [Ленин, т. 20, с. 177]. Лидер большевиков в данном случае был прав. Ускоренное развитие страны после великих преобразований 1860–1870-х гг. сопровождалось появлением крупных и болезненных диспропорций в общественно-политическом и экономическом развитии страны. Ошибки и перекосы в реализации реформ сыграли решающую роль в создании почвы для развития революционных кризисов начала ХХ в. Надо понимать только, что для совершения революции одной почвы мало. Необходимо еще и совпадение субъективных факторов – от просчетов властей до организованности и решимости революционных лидеров. А также действие обстоятельств непреодолимой силы, например, тяготы войны. Что, собственно, и случилось столетие тому назад.
Не реализованные по разным причинам проекты реформ чрезвычайно интересны как своеобразные источники по истории политической мысли России и как материал для конструирования историками несостоявшихся, но вполне вероятных альтернатив. История некоторых таких проектов буквально захватывает дух, настолько вероятны были их реализация и, следовательно, возможность прохождения Россией совсем иных исторических путей. Скажем, хорошо известная история несостоявшегося проекта так называемой лорис-меликовской конституции. Проект влиятельного в свое время министра внутренних дел М.Т. Лорис-Меликова, предусматривавший введение уже с 1881–1882 гг. ограниченного, но всё же постоянного выборного законосовещательного учреждения при императоре, был, как известно, даже одобрен царем в самый канун террористического акта 1 марта 1881 г. [Зайончковский, 1964, с. 328]. Сомнительный успех народовольцев привел к вполне понятному повороту в сторону консервативного охранительства и был Александром III отклонен. Несостоявшиеся альтернативы исследовать нельзя. Но можно прислушаться к внушительному заявлению С.Ю. Витте. Осуждая узкий консерватизм К.П. Победоносцева, первый русский премьер с горечью отмечал: «Благодаря ему провалился проект зачатка конституции, проект, составленный по инициативе графа М.Т. Лорис-Меликова и который должен был быть введен накануне ужасного для России убийства императора Александра II и в первые дни воцарения Александра III. Это его, Победоносцева, великий грех, тогда бы история России сложилась иначе, и мы, вероятно, не переживали бы в настоящее время подлейшую и безумнейшую революцию и анархию» [Витте, 1960, с. 260]. Такое мнение – при всей его проблематичности – стоит учесть. Оно высказано человеком, хорошо разбиравшимся в хитросплетениях большой политики Российского государства. Именно Витте довелось претворять в действительность политико-культурное наследие либеральной бюрократии пореформенного времени. К числу такого же рода весьма поучительных начинаний можно отнести конституционные проекты министра внутренних дел П.А. Валуева (1863) и великого князя Константина Николаевича (1866). Оба сановника полагали, что их проекты введения выборных законосовещательных учреждений могли направить вероятную оппозиционность общественных сил в законное русло [Чернуха, 1978, с. 15–45]. На бумаге остались и конституционные проекты декабристов. И пусть вероятность их проведения в жизнь была минимальной, но она всё-таки была, и это обстоятельство дает почву для оценок «альтернативного» царствования Николая I. Как, впрочем, и для выяснения вопроса о том, кто же от кого был далек – декабристы от народа или народ от декабристов.

Видеоинтервью.

Сергей Егоров о том, как создавали книгу «Векторная теория социальной революции» Sergei Egorov talks about how they created the book «Vector Theory of Social Revolution»
Сергей Егоров о том, что представляет собой пространство политических идей Sergei Egorov talks about what constitutes a space of political ideas
Сергей Егоров о том, что авторы подразумевают под термином «революция» Sergei Egorov talks about what object authors of the book mean by the term «revolution»
Сергей Егоров о том, что такое «фрилансизм» Sergey Egorov says that is «frilansizm»
Сергей Егоров о тех, кого может заинтересовать книга «Векторная теория социальной революции» Sergei Egorov talks about those who might be interested in the book «Vector Theory of Social Revolution»

ПОЛУЧИЛОСЬ КАК ВСЕГДА

Лубский Анатолий Владимирович, доктор философских наук, профессор Института социологии и регионоведения Южного федерального университета,

Утверждение, что реформы в российской истории выступали в качестве альтернативы революции, в большей степени является клише советской историографии. При изучении реформ советские историки акцентировали внимание, прежде всего, на том, что их предпосылкой было «ухудшение положения трудящихся масс» и, как следствие, «усиление классовых противоречий». В таких условиях правящий класс для того, чтобы удержать свое господство, прибегал, как считали исследователи, к реформам, которые, улучшая в определенной мере положение трудящихся, выступали средством, предотвращающим революцию. В период Перестройки в рамках преодоления марксистко-ленинского подхода к истории модным стал иной взгляд на российские реформы – не как альтернативы революции, а как революции сверху. В частности, в конце 1980-х гг. особой популярностью в академической среде пользовалась работа Н. Эйдельмана «“Революция сверху” в России», представлявшая собой очерк истории российских реформ. В современной исторической науке произошел переход от монистической интерпретации истории к плюралистической. В результате сформировался особый тип методологического сознания, основу которого составляет принцип конструктивного реализма. Его сторонники исходят из того, что историк не столько отражает, сколько конструирует в дискурсе историческую реальность, но такую, которая в определенной мере соответствует исторической действительности. В рамках такого сознания представления о российских реформах как альтернативах революции или «революции сверху» имеют право на признание со стороны академического сообщества при условии, что сторонники этих представлений не будут претендовать на «истину в последней инстанции».
В рамках представления о реформах как альтернативах революции успешными можно считать реформы 60–70-х гг., а реформы начала ХХ в. неуспешными, поскольку они завершились революцией. В связи с этим хотелось бы обратить внимание на особенности российских реформ, которые завершались, как правило, контрреформами или революциями. В этом плане аналогии, например, можно провести между реформами в России конца XIX – начала XX в., завершившимися революцией и распадом Российской империи, и реформами в СССР 70–80-х гг., завершившимися ликвидацией социалистического строя и распадом СССР.
Что есть общественный запрос? Запрос общественного мнения? Или общественная потребность? Если взять реформы 60–70-х гг. XIX в., то они не столько отвечали общественному запросу, сколько будоражили «общественное мнение», если о нем судить, исходя из содержания прессы того времени. Такая же картина наблюдалась и в конце XX в. Опросы общественного мнения, проведенные в начале 1990-х гг., показывают, что 60 % россиян оценивали ситуацию, сложившуюся в стране после начала радикальных реформ, как кризисную или катастрофическую, 33 % – как тревожную и только 3 % – как нормальную [Горшков, 2016, с. 181].
А.Ахиезер еще в начале 90-х гг. ХХ в. применительно к России предложил использовать такое понятие, как «промежуточная цивилизация». Особенность этой цивилизации состоит в том, что в ней, с одной стороны, традиционализм сохраняет свою мощную массовую базу, а с другой – западное влияние создает почву для постоянного культивирования либеральных ценностей. Одновременное же отторжение традиционализма и либерализма в российском обществе способствует созданию предпосылок для социокультурного раскола российского общества.

Об определенном публичном консенсусе по поводу необходимости преобразований, наверное, можно говорить применительно к советской истории конца ХХ в.
Поэтому политическое руководство страны при подготовке реформ ориентировалось на общественные ожидания, сформировавшиеся в период «перестройки» в виде установки «так жить нельзя» и «жажды перемен». Однако замыслы реформаторов в очередной раз не учитывали особенности ментальных программ социального поведения большинства россиян. Несмотря на то, что россияне в настоящее время в целом ориентированы на современные формы жизни и хозяйствования, в их ментальных программах продолжают доминировать установки на этатизм и патернализм, даже демократия в них ассоциируется не столько со свободой выборов, политическими правами, а с общественным устройством, обеспечивающим достойный жизненный уровень людей, реализующим принципы социального государства. Социальный опыт россиян и недовольство результатами деятельности российских модернизаторов привели на рубеже веков к консервативному повороту в массовом сознании, главной доминантой которого стало возвращение от западнических увлечений периода становления демократии к «исконно российским» представлениям, нравственным устоям и образу жизни. Это привело к тому, что идеи модернизации российского общества в настоящее время оказались на периферии как элитарного, так и массового сознания.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ И ПЕРСПЕКТИВЫ ПРЕОДОЛЕНИЯ РОССИЙСКОГО ТУПИКА

Мининков Николай Александрович, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой специальных исторических дисциплин и документоведения Института истории и международных отношений Южного федерального университета,

Нынешний год столетия революционных событий в России 1917 г. вызвал на страницах журнала «Новое прошлое / The New Past» дискуссию по проблеме, однако, не революций, а реформ. Это не случайно. И те, и другие исторические явления проистекают из одного корня. Они вызываются глубокими внутренними причинами, определяемыми процессами внутри общества и государства, кризисом старой системы отношений и объективной необходимостью ее смены. Сходство также в том, что и в революциях, и в реформах, идет борьба между сторонниками перемен и консервативными силами, которых устраивает существующее положение и которые стремятся сохранить его или, по крайней мере, его принципиально важные стороны и пережитки. Кроме того, сходство в типологии революций и реформ. Бывали революции и реформы, которые давали выдающиеся результаты, обеспечивая мощные прорывы в развитии общества. Это были Великая Французская буржуазная революция как явление мирового значения и отмена крепостного права в России как явление российское по своему масштабу, но, тем не менее, исключительно значимое. Бывают же революции и реформы с иными последствиями. Эффект от таких революций значительно меньший по своим последствиям, а реформы, конечно же, были, но не более чем паллиативы. К таким революциям, например, относятся события 1830 г., в результате которых престол занял король банкиров Луи Филипп Орлеанский, и Франция пошла по пути развития в первую очередь банковского и ростовщического капитала. Это реформа государственных крестьян в России 1837–1841 гг. графа П.Д. Киселева, которая должна была улучшить положение государственной деревни при сохранении крепостного строя. Поэтому выбор темы в «революционный» год, сделанный журналом, не случаен.

Все революции эпохального значения Нового времени, а также революция в России начала прошлого века имели кровавые последствия. Английская буржуазная революция при Кромвеле обернулась гражданской войной и войной Англии в Ирландии. Во Франции во время Великой революции, по образному выражению современников, писателей и историков, безостановочно работала гильотина. Ужасами Гражданской войны, красным и белым террором обернулась революция и в России. Об этом хорошо известно не только историкам. Массовое российское историческое сознание опасается возможности повторения таких событий, и люди рассуждают: нынешние безобразия достали, о власти ничего хорошего сказать невозможно, но допустить революции нельзя.
Несомненно, что вопрос о реформах так или иначе затрагивает не только государство и народ в целом, но и регионы. Совершенно очевидно, что Россия остается страной регионов, несмотря на все попытки самодержавия к максимальной централизации власти, на стремление сменившей его коммунистической власти к всемерному упрочению системы центрального управления, несмотря на строительство нынешней вертикали и явное ограничение федеративных начал в нашем формально федеративном государстве. Буржуазные реформы при Александре II проводились с учетом региональной специфики, а земства и городские думы способствовали тому, что голос регионов, заявлявших о местных нуждах, не могли не слышать в центре. Свои особенности, в частности, на Дону, имела военная реформа, которая в казачьих войсках не могла проводиться по общим установлениям. Между тем, и в настоящее время региональная проблема на самом деле стоит очень остро. Основу ее составляет разделение регионов на регионы-доноры и регионы дотационные. Недовольство всё более ощутимо слышится с обеих сторон. Одни стремятся оставлять на свои нужды более существенную часть своих доходов и не отдавать их в бюджет. Другие жалуются на элементарную нехватку самых необходимых средств, в том числе на социальные расходы. Между тем, на причину подобного положения в новой российской истории указывал еще В.О. Ключевский в своей 41-й лекции «Курса русской истории». Великий историк говорил, что с тех пор, как после Полтавы войны России «получают наступательный характер, направляются к укреплению завоеванного Петром преобладания России в Восточной Европе… государство стало обходиться народу в несколько раз дороже прежнего». Ставившиеся внешнеполитические цели, направленные «к поддержанию европейского равновесия, как элегантно выражались русские дипломаты», были для страны в ее состоянии непосильны. Отсюда, по словам Ключевского, «увеличивался размах власти, но уменьшалась подъемная сила народного духа. Внешние успехи новой России напоминают полет птицы, которую вихрь несет и подбрасывает не в меру ее крыльев». Но разве это же нельзя сказать про нынешнее положение страны? В этом можно видеть ответ на вопрос о средствах на развитие регионов и на перспективы реформ. Для этого необходимы более трезвый взгляд на наше нынешнее положение, отказ от погони за внешнеполитическими химерами и за великодержавием, которое очень дорого обходится стране, и обращение к актуальной внутренней проблематике. В нашей политической системе на это необходима воля власти. Однако до тех пор, пока важнейшей своей задачей власть будет ставить самосохранение, решиться на необходимые реформы очень сложно, поскольку всякое реформирование уже есть потрясение основ.
Но сейчас не видно даже каких- либо попыток провести реформы, тем более политические.

Полностью: newpast.sfedu.ru