banners

суббота, 14 июля 2018 г.

Распределение и противоречия



Предсказывая неизбежную гибель капитализма, основоположники научного коммунизма опирались на вызревающее, якобы, в недрах капиталистического общества основное противоречие между трудом и капиталом, заключающееся в антагонистическом (непримиримом) противоречии между общественным характером производства и частнокапиталистической (единоличной) формой присвоения его результатов. Достаточно сомнительное утверждение, на основании которого можно предположить невозможное, а именно – то, что остальные участники совместной с капиталистом производственной деятельности и вовсе никогда ничего не присваивают. В действительности капиталист присваивает всего лишь наиболее значительную часть результатов совместной производственной деятельности.
В свое время частнофеодальное присвоение имело еще более единоличный характер, а частнорабовладельческое – и того более, однако о каких-либо противоречиях в феодальном и рабовладельческом обществе коммунистическая теория не проронила ни единого слова. Очевидно, что основное противоречие капиталистического общества никак не могло вызревать в его недрах, а явилось естественным продолжением основного противоречия феодального общества, которое, свою очередь, явилось естественным продолжением основного противоречия общества рабовладельческого. Можно было бы согласиться с тем, что единоличное присвоение капиталистом результатов совместной производственной деятельности представляет собой всего лишь чрезмерно сильное выражение, если бы оно не использовалось повсеместно в качестве достаточно эффективного идеологического жупела в процесс распространения подстрекательских призывов, обращенных к митингующей толпе.
Между тем доля каждого участника в результатах совместной производственной деятельности полностью определяется характером существующего единоличного распределения, основанного на отношениях господства и подчинения, складывающихся в результате использования насилия в процессе неорганизованного экономического взаимодействия. А присвоение каждым своей доли происходит в единственно возможной своей форме, которой является форма единоличная. Это означает, что форма капиталистического присвоения ничем не отличается от формы присвоения пролетарского. Даже феодал и рабовладелец не могли присваивать полностью результаты совместной с крепостными и рабами производственной деятельности, каждый участник которой обязательно присваивает некоторую часть ее результата, а форма присвоения при этом всегда является единоличной.
Возникновение разделения общественной деятельности обусловило образование такого слоя общества, представители которого не принимают никакого участия в производственной деятельности, однако присваивают некоторую часть результатов общественного производства. Таким вот образом, еще задолго до возникновения рабовладельческого общества, производство приобрело общественный характер, а единоличная форма присвоения его результатов существовала еще в доисторические времена. Поэтому утверждать о существовании между ними какого-либо противоречия, а тем более антагонистического, не представляется возможным. Это означает, что основное противоречие между трудом и капиталом является надуманным вследствие стремления основоположников научного коммунизма втиснуть общественно-экономические отношения в прокрустово ложе гегелевской диалектики. Тем самым они пытались подтвердить действие закона вечного единства и вечной борьбы неких загадочных противоположностей, представляющих собой неотделимые друг от друга составные части вездесущих и сплошь беспричинных противоречий.
Только в человеческом обществе могут возникать и возникают всевозможные противоречия и только между теми членами общества, которые одновременно стремятся к достижению несовместимых между собой целей. А проявляются эти противоречия в виде противоборства их друг с другом. В любое другое время и в любом другом месте никакие противоречия человеческое общество не беспокоят. Более того, никаких других противоречий в природе и обществе: ни внутренних, ни внешних, ни, тем более, потусторонних нет и быть не может в принципе. Если где-нибудь они и существуют, то только в воображении создателей чисто умозрительных конструкций окружающей их действительности, одним из которых является Гегель, а также в воображении их недостаточно разборчивых последователей и нигде более.
Настолько очевидная теоретическая несостоятельность основного противоречия между трудом и капиталом нисколько не смутила некоторую часть наиболее образованного дворянства царской России. Устранение несуществующего противоречия путем устранения несуществующей же частной собственности на совместно используемые средства производства имело весьма плачевные последствия для страны. А скоропостижный развал первого в мире социалистического, якобы, государства подтвердил полную несостоятельность коммунистического вероучения в целом,
Еще одной надуманной составной частью псевдонаучной экономической теории Маркса является учение о прибавочной стоимости. Осуществляя единоличное распределение, капиталист никогда не опускается с высоты своего господствующего положения до мелочных вычислений неведомой ни ему, ни рабочим, какой-то там прибавочной стоимости, присваивая всегда наиболее значительную часть результатов совместной производственной деятельности.
Единоличное распределение является источником существования постоянного противоречия между капиталистом и рабочими, проявляющегося в процессе непрерывного противоборства между ними. То же самое утверждение является полностью справедливым и в отношении единоличного распределения феодала и рабовладельца. Да и в самой глубокой древности, когда человек еще ни имел никакого представления о собственности, доля каждого в результатах совместной производственной деятельности определялась единоличным распределением. И тогда наиболее существенная его особенность заключалась в том, что осуществлявший единоличное распределение всегда присваивал намного больше любого другого участника. То есть, осуществляющие единоличное распределение всегда стремятся присваивать как можно больше, а присваивают ровно столько, сколько позволяют им сложившиеся отношения между участниками совместной производственной деятельности и общественные отношения в целом.
Налицо очевидное несовпадение экономических интересов участников совместной производственной деятельности, так как чем больше присвоит капиталист, тем меньше присвоит каждый рабочий и наоборот. Мы сможем намного облегчить свою жизнь только тогда, когда крепко-накрепко усвоим себе, что распределение между нами результатов совместной производственной деятельности никогда нельзя доверять никому из нас. Только устранение единоличного распределения позволит совершить очередной переход к более качественной общественной и экономической организации. В случае значительного промедления с осуществлением такого решения может приключиться гибель капитализма в мировом масштабе, которая будет стоить мировому сообществу намного дороже гибели капитализма в отдельно взятой стране.
Таким образом, несовпадение экономических интересов капиталиста и рабочих достаточно убедительно свидетельствует о том, что основное противоречие между трудом и капиталом существует, но только в виде антагонистического (непримиримого), но устранимого противоречия между коллективным характером производственной деятельности и частнокапиталистической (единоличной) формой распределения ее результатов.

6 июля 2018 года.
 В.Я. Мач.


среда, 13 декабря 2017 г.

Александр Блок. О разгоне "учредилки"

Когда такие замыслы, искони таящиеся в человеческой душе, в душе народной, разрывают сковывавшие их путы и бросаются бурным потоком, доламывая плотины, обсыпая лишние куски берегов, — это называется революцией. Меньшее, более умеренное, более низменное — называется мятежом, бунтом, переворотом. Но это называется революцией.
Александр Блок



Извлечения из статьи «Интеллигенция и революция» Александра Александровича Блока, написанной поэтом 9 (22) января 1918 года. 6 (19) января 1918 года было разогнано Учредительное собрание декретом Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК) о роспуске Учредительного собрания, отказавшегося признать Советскую власть и её распоряжения.
Накануне открытия Учредительного собрания, 3 (16) января 1918 г. ВЦИК принял «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» (впоследствии утверждённую III Всероссийским съездом Советов), в которой говорилось о принадлежности власти целиком и исключительно трудящимся массам и их полномочному представительству — Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Кроме того, в тот же день ВЦИК принял постановление «О признании контрреволюционным действием всех попыток присвоить себе функции государственной власти».
В своей статье А.Блок верноподданнически одобряет роспуск «Учредилки». Следующий шаг в угоду большевикам – поэма «Двенадцать». Подхалимаж не спас поэта. Он «голодал». А потом, в апреле 1921 года почувствовал себя неважно. 17 мая слег с температурой. Через 78 дней, 7 августа скончался, оставив в недоумении и родных, и врачей. Умереть от голода в августе?
«Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем». Эти слова, сказанные Блоком на пушкинском вечере, незадолго до смерти, быть может, единственный правильный диагноз его болезни».
Хлопотали с просьбой выпустить поэта на лечение за границу и Максим Горький, и нарком Луначарский. Счет шел на дни, однако... Решение вопроса затягивалось. Политбюро запрещало выезд. Обращались еще и еще раз... Разрешение на выезд все-таки было дано, но слишком поздно. Как раз в день, когда был готов его загранпаспорт, Блок умер.
Через много лет после смерти поэта, уже в брежневское время, врачи Ленинградской военно-медицинской академии имени Кирова проанализируют все свидетельства болезни Блока, и сделают вывод, что Пекелис прав: «Блок погиб от подострого септического эндокардита (воспаления внутренней оболочки сердца), неизлечимого до применения антибиотиков».
Выходит, никакой тайны в смерти поэта нет? Эндокардит, и точка? Увы, поэту и правда - дышать было нечем. И от этого поэтического диагноза не уйти.
Поэму «Двенадцать» не поняли, не приняли многие. Шахматово, родовое имение, сожжено. Расстреляны 800 бывших царских офицеров. Одну ночь в 1919-м Блок и сам отсидел в ЧК. Пять полешек по разнарядке на обогрев жилья, пайки хлеба по ордерам. Нависла угроза подселения в квартиру «двенадцати матросов» - Блок переехал с женой в квартиру матери двумя этажами ниже и наблюдал, как жена и мать ссорятся: чья очередь чистить ржавую селедку.

А.А.Блок


Текст статьи.

«Россия гибнет», «России больше нет», «вечная память России» — слышу я вокруг себя.
Но передо мной — Россия: та, которую видели в устрашающих и пророческих снах наши великие писатели; тот Петербург, который видел Достоевский; та Россия, которую Гоголь назвал несущейся тройкой.
Россия — буря. Демократия приходит «опоясанная бурей», говорит Карлейль.
России суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих унижений новой и — по-новому — великой.
В том потоке мыслей и предчувствий, который захватил меня десять лет назад, было смешанное чувство России: тоска, ужас, покаяние, надежда.
То были времена, когда царская власть в последний раз достигла, чего хотела: Витте и Дурново скрутили революцию веревкой; Столыпин крепко обмотал эту веревку о свою нервную дворянскую руку. Столыпинская рука слабела. Когда не стало этого последнего дворянина, власть, по выражению одного весьма сановного лица, перешла к «поденщикам»; тогда веревка ослабла и без труда отвалилась сама.
Все это продолжалось немного лет; но немногие годы легли на плечи как долгая, бессонная, наполненная призраками ночь.
( … )

Мы, русские, переживаем эпоху, имеющую не много равных себе по величию. Вспоминаются слова Тютчева:
  Блажен, кто посетил сей мир
  В его минуты роковые,
  Его призвали всеблагие,
  Как собеседника на пир,
  Он их высоких зрелищ зритель...

Не дело художника — смотреть за тем, как исполняется задуманное, печься о том, исполнится оно или нет. У художника — все бытовое, житейское, быстро сменяющееся — найдет свое выражение потом, когда перегорит в жизни. Те из нас, кто уцелеет, кого не «изомнет с налету вихорь шумный», окажутся властителями неисчислимых духовных сокровищ. Овладеть ими, вероятно, сможет только новый гений, пушкинский Арион; он, «выброшенный волною на берег», будет петь «прежние гимны» и «ризу влажную свою» сушить «на солнце, под скалою».
Дело художника, обязанность художника — видеть то, что задумано, слушать ту музыку, которой гремит «разорванный ветром воздух».
Что же задумано?
Переделать все. Устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью.
Когда такие замыслы, искони таящиеся в человеческой душе, в душе народной, разрывают сковывавшие их путы и бросаются бурным потоком, доламывая плотины, обсыпая лишние куски берегов, — это называется революцией. Меньшее, более умеренное, более низменное — называется мятежом, бунтом, переворотом. Но это называется революцией.
Она сродни природе. Горе тем, кто думает найти в революции исполнение только своих мечтаний, как бы высоки и благородны они ни были. Революция, как грозовой вихрь, как снежный буран, всегда несет новое и неожиданное; она жестоко обманывает многих; она легко калечит в своем водовороте достойного; она часто выносит на сушу невредимыми недостойных; но — это ее частности, это не меняет ни общего направления потока, ни того грозного и оглушительного гула, который издает поток. Гул этот все равно всегда — о великом.
Размах русской революции, желающей охватить весь мир (меньшего истинная революция желать не может, исполнится это желание или нет — гадать не нам), таков: она лелеет надежду поднять мировой циклон, который донесет в заметенные снегом страны — теплый ветер и нежный запах апельсинных рощ; увлажит спаленные солнцем степи юга — прохладным северным дождем.
«Мир и братство народов» — вот знак, под которым проходит русская революция. Вот о чем ревет ее поток. Вот музыка, которую имеющий уши должен слышать.
Русские художники имели достаточно «предчувствий и предвестий» для того, чтобы ждать от России именно таких заданий. Они никогда не сомневались в том, что Россия — большой корабль, которому суждено большое плаванье. Они, как и народная душа, их вспоившая, никогда не отличались расчетливостью, умеренностью, аккуратностью: «все, все, что гибелью грозит», таило для них «неизъяснимы наслажденья» (Пушкин). Чувство неблагополучия, незнание о завтрашнем дне сопровождало их повсюду. Для них, как для народа, в его самых глубоких мечтах, было все или ничего. Они знали, что только о прекрасном стоит думать, хотя «прекрасное трудно», как учил Платон.
Великие художники русские — Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой — погружались во мрак, но они же имели силы пребывать и таиться в этом мраке: ибо они верили в свет. Они знали свет. Каждый из них, как весь народ, выносивший их под сердцем, скрежетал зубами во мраке, отчаянье, часто злобе. Но они знали, что рано или поздно все будет по-новому, потому что жизнь прекрасна.
Жизнь прекрасна. Зачем жить тому народу или тому человеку, который втайне разуверился во всем? Который разочаровался в жизни, живет у нее «на подаянии», «из милости»? Который думает, что жить «не особенно плохо, но и не очень хорошо», ибо «все идет своим путем»: путем... эволюционным; люди же так вообще плохи и несовершенны, что дай им только бог прокряхтеть свой век кое-как, сколачиваясь в общества и государства, ограждаясь друг от друга стенками прав и обязанностей, условных законов, условных отношений...
Так думать не стоит; а тому, кто так думает, ведь и жить не стоит. Умереть легко: умирать можно безболезненно; сейчас в России — как никогда: можно даже без попа; поп не обидит отпевальной взяткой...
Жить стоит только так, чтобы предъявлять безмерные требования к жизни: все или ничего; ждать нежданного; верить не в «то, чего нет на свете», « а в то, что должно быть на свете; пусть сейчас этого нет и долго не будет. Но жизнь отдаст нам это, ибо она — прекрасна.
Смертельная усталость сменяется животной бодростью. После крепкого сна приходят свежие, умытые сном мысли; среди бела дня они могут показаться дурацкими, эти мысли. Лжет белый день.
Надо же почуять, откуда плывут такие мысли. Надо вот сейчас понять, что народ русский, как Иванушка-дурачок, только что с кровати схватился и что в его мыслях, для старших братьев если не враждебных, то дурацких, есть великая творческая сила.

О разгроме

Почему «учредилка»? (Между прочим, это вовсе не так обидно. У крестьян есть обычное — «потребилка») — Потому, что мы сами рядили о «выборных агитациях», сами судили чиновников за «злоупотребления» при этих агитациях; потому, что самые цивилизованные страны (Америка, Франция) сейчас захлебнулись в выборном мошенничестве, выборном взяточничестве.
Потому, что (я по-дурацки) самому все хочется «проконтролировать», сам все хочу, не желаю, чтоб меня «представляли» (в этом — великая жизненная сила: сила Фомы Неверного); потому еще, что некогда в многоколонном зале раздастся трубный голос весьма сановного лица: «Законопроект такой-то в тридцать девятом чтении отклоняется»; в этом трубном голосе будет такой тупой, такой страшный сон, такой громовой зевок «организованной общественности», такой ужас без имени, что опять и опять наиболее чуткие, наиболее музыкальные из нас (русские, французы, немцы — все одинаково) бросятся в «индивидуализм», в «бегство от общественности», в глухую и одинокую ночь. Потому, наконец, что бог один ведает, как выбирала, кого выбирала, куда выбирала неграмотная Россия сегодняшнего дня; Россия, которой нельзя втолковать, что Учредительное Собрание — не царь.
Почему «долой суды»? — Потому, что есть томы «уложений» и томы «разъяснений», потому, что судья — барин и «аблакат» — барин, толкуют промеж себя о «деликте», происходит «судоговорение»; над несчастной головой жулика оно происходит. Жулик — он жулик и есть; уж согрешил, уж потерял душу; осталась одна злоба или одни покаянные слезы: либо удрать, либо на каторгу; только бы с глаз долой. Чего же еще над ним, напакостившим, измываться?
Либерального «аблаката» описал Достоевский; Достоевского при жизни травили, а после смерти назвали «певцом униженных и оскорбленных». Описал еще то, о чем я говорю, Толстой; а кто обносил решеточкой могилу этого чудака? Кто теперь голосит о том, как бы над этой могилой не «надругались»? А почем вы знаете, может быть, рад был бы Лев Николаевич, если бы на его могиле поплевали и побросали окурков? Плевки — божьи, а решеточка — не особенно.
Почему дырявят древний собор? — Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой.
Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? — Потому, что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа.
Почему валят столетние парки? — Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему — мошной, а дураку — образованностью.
Всё — так.
Я знаю, что говорю. Конем этого не объедешь. Замалчивать этого нет возможности; а все, однако, замалчивают.
Я не сомневаюсь ни в чьем личном благородстве, ни в чьей личной скорби; но ведь за прошлое — отвечаем мы? Мы — звенья единой цепи. Или на нас не лежат грехи отцов? — Если этого не чувствуют все, то это должны чувствовать «лучшие».
Не беспокойтесь. Дворец разрушаемый — не дворец. Кремль, стираемый с лица земли, — не кремль. Царь, сам свалившийся с престола, — не царь. Кремли у нас в сердце, цари — в голове. Вечные формы, нам открывшиеся, отнимаются только вместе с сердцем и с головой.
Что же вы думали? Что революция — идиллия? Что творчество ничего не разрушает на своем пути? Что народ — паинька? Что сотни жуликов, провокаторов, черносотенцев, людей, любящих погреть руки, не постараются ухватить то, что плохо лежит? И, наконец, что так «бескровно» и так «безболезненно» и разрешится вековая распря между «черной» и «белой» костью, между «образованными» и «необразованными», между интеллигенцией и народом?
Не вас ли надо будить теперь от «векового сна»? Не вам ли надо крикнуть: «Noli tangere circulos meos»? {«Не тронь моих кругов» (лат.). — так сказал склонившийся над чертежом Архимед воину, который тут же его убил — V.V.} Ибо вы мало любили, а с вас много спрашивается, больше, чем с кого-нибудь. В вас не было хрустального звона, этой музыки любви, вы оскорбляли художника — пусть художника, — но через него вы оскорбляли самую душу народную. Любовь творит чудеса, музыка завораживает зверей. А вы (все мы) жили без музыки и без любви. Лучше уж молчать сейчас, если нет музыки, не слышать музыки. Ибо все, кроме музыки, все, что без музыки, всякая «сухая материя» — сейчас только разбудит и озлит зверя. До человека без музыки сейчас достучаться нельзя.
А лучшие люди говорят: «Мы разочаровались в своем народе»; лучшие люди ехидничают, надмеваются, злобствуют, не видят вокруг ничего, кроме хамства и зверства (а человек — тут, рядом); лучшие люди говорят даже: «никакой революции и не было»; те, кто места себе не находил от ненависти к «царизму», готовы опять броситься в его объятия, только бы забыть то, что сейчас происходит; вчерашние «пораженцы» ломают руки над «германским засилием», вчерашние «интернационалисты» плачутся о «святой Руси»; безбожники от рождения готовы ставить свечки, молясь об одолении врага внешнего и внутреннего.
Не знаю, что страшнее: красный петух и самосуды в одном стане или эта гнетущая немузыкальность — в другом?
Я обращаюсь ведь к «интеллигенции», а не к «буржуазии». Той никакая музыка, кроме фортепьян, и не снилась. Для той все очень просто: «в ближайшем будущем наша возьмет», будет «порядок», и все — по-старому; гражданский долг заключается в том, чтобы беречь добро и шкуру; пролетарии — «мерзавцы»; слово «товарищ» — ругательное; свое уберег — и сутки прочь: можно и посмеяться над дураками, задумавшими всю Европу взбаламутить, потрясти брюхом, благо удалось урвать где-нибудь лишний кусок.
С этими не поспоришь, ибо дело их — бесспорное: брюшное дело. Но ведь это — «полупросвещенные» или совсем «непросвещенные» люди; слыхали они разве только о том, что нахрюкали им в семье и школе. Что нахрюкали, то и спрашивается:
Семья: «Слушайся папу и маму». «Прикапливай деньги к старости». «Учись, дочка, играть на рояли, скоро замуж выйдешь». «Не играй, сынок, с уличными мальчишками, чтобы не опорочить родителей и не изорвать пальто».
Низшая школа: «Слушайся наставников и почитай директора». «Ябедничай на скверных мальчишек». «Получай лучшие отметки». «Будь первым учеником». «Будь услужлив и угодлив». «Паче всего — закон божий».
Средняя школа: «Пушкин — наша национальная гордость». «Пушкин обожал царя». «Люби царя и отечество». «Если не будете исповедоваться и причащаться, вызовут родителей и сбавят за поведение». «Замечай за товарищами, не читает ли кто запрещенных книг». «Хорошенькая горничная — гы».
Высшая школа: «Вы — соль земли». «Существование бога доказать невозможно». «Человечество движется по пути прогресса, а Пушкин воспевал женские ножки». «Вам еще рано принимать участие в политической жизни». «Царю показывайте кукиш в кармане», «Заметьте, кто говорил на сходке».
Государственная служба: «Враг внутренний есть студент». «Бабенка недурна». «Я тебе покажу, как рассуждать». «Сегодня приедет его превосходительство, всем быть на местах». «Следите за Ивановым и доложите мне».
Что спрашивать с того, кто все это добросовестно слушал и кто всему этому поверил? Но ведь интеллигенты, кажется, «переоценили» все эти ценности? Им приходилось ведь слышать и другие слова? Ведь их просвещали наука, искусство и литература? Ведь они пили из источников не только загаженных, но также — из источников прозрачных и головокружительно бездонных, куда взглянуть опасно и где вода поет неслыханные для непосвященных песни?
У буржуа — почва под ногами определенная, как у свиньи — навоз: семья, капитал, служебное положение, орден, чин, бог на иконе, царь на троне. Вытащи это — и все полетит вверх тормашками.
У интеллигента, как он всегда хвалился, такой почвы никогда не было. Его ценности невещественны. Его царя можно отнять только с головой вместе. Уменье, знанье, методы, навыки, таланты — имущество кочевое и крылатое. Мы бездомны, бессемейны, бесчинны, нищи, — что же нам терять?
Стыдно сейчас надмеваться, ухмыляться, плакать, ломать руки, ахать над Россией, над которой пролетает революционный циклон.
Значит, рубили тот сук, на котором сидели? Жалкое положение: со всем сладострастьем ехидства подкладывали в кучу отсыревших под снегами и дождями коряг — сухие полешки, стружки, щепочки; а когда пламя вдруг вспыхнуло и взвилось до неба (как знамя), — бегать кругом и кричать: «Ах, ах, сгорим!»
Я не говорю о политических деятелях, которым «тактика» и «момент» не позволяют показывать души. Думаю, не так уж мало сейчас в России людей, у которых на душе весело, которые хмурятся по обязанности.
Я говорю о тех, кто политики не делает; о писателях, например (если они делают политику, то грешат против самих себя, потому что «за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь»: политики не сделают, а свой голос потеряют). Я думаю, что не только право, но и обязанность их состоит в том, чтобы быть нетактичными, «бестактными»: слушать ту великую музыку будущего, звуками которой наполнен воздух, и не выискивать отдельных визгливых и фальшивых нот в величавом реве и звоне мирового оркестра.
Русской интеллигенции — точно медведь на ухо наступил: мелкие страхи, мелкие словечки. Не стыдно ли издеваться над безграмотностью каких-нибудь объявлений или писем, которые писаны доброй, но неуклюжей рукой? Не стыдно ли гордо отмалчиваться на «дурацкие» вопросы? Не стыдно ли прекрасное слово «товарищ» произносить в кавычках?
Это — всякий лавочник умеет. Этим можно только озлобить человека и разбудить в нем зверя.
Как аукнется — так и откликнется. Если считаете всех жуликами, то одни жулики к вам и придут. На глазах — сотни жуликов, а за глазами — миллионы людей, пока «непросвещенных», пока «темных». Но просветятся они не от вас. Среди них есть такие, которые сходят с ума от самосудов, не могут выдержать крови, которую пролили в темноте своей; такие, которые бьют себя кулаками по несчастной голове: мы — глупые, мы понять но можем; а есть такие, в которых еще спят творческие силы; они могут в будущем сказать такие слова, каких давно не говорила наша усталая, несвежая и книжная литература.
Надменное политиканство — великий грех. Чем дольше будет гордиться и ехидствовать интеллигенция, тем страшнее и кровавее может стать кругом. Ужасна и опасна эта эластичная, сухая, невкусная «адогматическая догматика», приправленная снисходительной душевностью. За душевностью — кровь. Душа кровь притягивает. Бороться с ужасами может лишь дух.

К чему загораживать душевностью пути к духовности? Прекрасное и без того трудно.
А дух есть музыка. Демон некогда повелел Сократу слушаться духа музыки.
Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте Революцию.


Идеология в России и страх перед революцией

Извлечение статьи "«ХОЖДЕНИЕ ПО МУКАМ» И БОЯЗНЬ РЕВОЛЮЦИИ" из журнала liva.com.ua
Антиреволюционный пафос зашкаливает даже в изображении Махно – хотя, казалось бы, он даже не был большевиком.Айна Курманова

Даша в исполнении Ирины Алферовой (1974)

Часто говорят, что в современной России нет официальной идеологии. Это не так. Достаточно посмотреть, какие фильмы выходят на экраны. Если советский киноавангард делали молодые люди, революционеры и бунтари, смелые и смеющие жить, то вот, что заявляет открытым текстом режиссер Константин Худяков – автор нового телесериала «Хождение по мукам», начинавший карьеру еще при Брежневе: «мне принципиально важно рассказать о том, что революция – самая поганая и пагубная выдумка человечества».

Даша в исполнении Анны Чиповской (2017)


«Поделился с Юлей и Аней своими соображениями. Сказал, что  книга должна бы была называться «Две дуры»  (…)  Одна едет в Петербург и  моментально заводит роман с проходимцем,  потом выскакивает замуж за нелюбимого человека, а младшая сестра увязывается за ней, чтобы  Катя научила ее красивой столичной жизни. Та же и не мечтает стать чьим-нибудь идеалом – только хохотать, наслаждаться и сражать наповал».
Разумеется, этот реакционно-консервативный дискурс придуман не самим Худяковым. Искусство СССР критиковали за пропагандистскую направленность – однако, при всем богатстве выбора, нынешние российские режиссеры штампуют кино, которое укладывается в одну идеологическую матрицу, подозрительно совпадающую с «линией партии»: революция – преступление почище нацистских, народ не ценил рая, в котором жил и пошел за вечно всем недовольной  интеллигенцией.
Семья преподносится в этих фильмах как единственная форма общности, доступная обывателю, а главная роль женщины – быть ее хранительницей. Сейчас от такого подхода пострадала эпопея Алексея Толстого, но в таком же мракобесном стиле можно переснять всю русскую и советскую классику – благо поле для деятельности широкое. «Гроза» Островского расскажет в современной постановке о том, как «дура» Катерина разрушала традиционные устои и портила жизнь частным предпринимателям. «Как закалялась сталь», – роман другого Островского, будет повествовать о преступлениях краснобеса Корчагина, который губил страну, уничтожал нормальный капитализм и топил баржами благородных офицеров. 
Впрочем, хороший пропагандист должен сам хотя бы немного верить в то, что он ретранслирует массам, разбираясь в этом не на уровне дилетанта. Однако, сценарий к «Хождению по мукам» написала Елена Райская, которая еще в 2000 году, к первому сроку президентства Путина, уже писала сценарий фильма «Империя под ударом» – с похожей моралью, про тех же гадов-революционеров и доблестных агентов ФСБ (зачеркнуто) охранки. Можно констатировать, что за минувшие 17 лет ее понимание революционных процессов и знание истории – а еще, географии и других школьных предметов – не изменились в лучшую сторону, о чем можно судить по множеству киноляпов.
Николай Смоковников уезжает на фронт в 1916 году комиссаром – причем, единственным документом и у белых и у красных являются по фильму мандаты на отпуск. И если солдат Швейк считал, что любая дорога ведет в Будейовцы, то авторы сериала считают, что в одном и том же поезде можно ехать и в Самару, и в Екатеринослав (иногда они произносят название города как «Екатеринославль»). Таким людям надо писать в «Спортлото», а не адаптировать для ТВ эпопею о событиях начала прошлого века.
В первых сериях, пока события хотя бы слегка соответствуют содержанию книги, и в них сохраняется структура романа, такие глупости раздражают в относительно терпимых пределах. Но чем дальше в лес от толстовского текста, тем больше действо превращается в дешевый фарс. Антон Шагин в роли «рокового мужчины» Бессонова, пытается копировать самого же себя в роли Верховенского из «Бесов» Хотиненко. И получался при этом больше похожим на домовенка Кузю. Вместо того, чтобы убить его на фронте во время Первой мировой, следуя сюжету романа, Бессонова понижают до какого-то лешего – он дезертирует, переживает обе революции в шалаше со жбаном спирта, прихваченным из медицинского обоза, влюбляется в пейзанку и скитается по линии фронта. Очень долго было не понятно – к чему все эти ухищрения? Но в итоге смысл изменения сюжетной линии становится ясным. Вернувшись после Октябрьской революции в Петроград, Бессонов наконец, проявляет себя «мелким бесом», приспособленцем и сволочью – вышвыривает из квартиры прислугу и возвращает себе привилегии, став революционным поэтом, цинично презирающим при этом пролетариат. Весь этот огород был нагорожен то лив качестве мести поэту Блоку, который послужил прототипом героя – за его статью«Интеллигенция и революция» и поэму «Двенадцать». То ли же это была месть самому «красному графу» Толстому – как будто издевательства над его главным произведением показались недостаточным.
Все красные, которые  представлены в сериале, разделены на три явных типа:
а) психи-фанатики, как Сапожков, который маниакально пытался застрелить своего дружка Телегина, обвиняя его в измене;
б) конформисты, преследующие своекорыстные интересы, как упомянутый выше Бессонов;
в) тупое озлобленное быдло – как все прочие.
Даже доктору Булавину пришили послеоктябрьские симпатии к большевикам – хотя потом он канонично сдал Телегина белым.
Расстрел забастовки в первой серии, провоцируют сами рабочие, которые первыми открыли стрельбу. Немецкие погромы во время Первой мировой проходят под красными флагами – как и в «Троцком», всех революционеров сделали жуткими антисемитами и шовинистами.
В последней серии, когда на скорую руку перебили почти всех персонажей, нам сообщают в титрах о том, что выживших героев тоже ожидало печальное будущее. Конечно, это выглядит очень некрасиво, мерзко и неэтично. Режиссер Худяков говорит в интервью о том, что Толстой прогнулся и лукавил – но ему-то якобы понятно, что Катя и Рощин не смогли бы вписаться в советскую действительность. А ведь эти герои имели реальных прототипов. Крандиевская, третья жена писателя, с которой написана Катя, дожила до старости и умерла в Ленинграде, а не в Сибири. Генерал-лейтенант Евгений Шиловский, друг Толстого, послуживший прототипом Вадима Рощина, не был расстрелян в 1936, а прошел ВОВ и умер в 50-х в Москве от инфаркта. Авторам невдомек, что войны выигрываются ресурсами, в том числе и человеческими – так что едва ли не с половину царских офицеров, включая дворян и даже бывших белогвардейцев, служили в Красной армии. Бывший колчаковский подпоручик Градов аж до маршала дослужился (на самом деле это был маршал Говоров - ред.). Их тоже всех расстреляли в 1936-1937?
Хотя с учетом того, что даже Мамонт Дальский, который выведен в романе под своим именем, не погиб, сорвавшись с подножки трамвая, направляясь в гости к Шаляпигу, а был убит по воле создателей фильма Жадовым, удивляться вольному обращению с фактами не приходится. Возможно, Райская даже считает Мамонта Дальского еще одним вымышленным персонажем. Или держит публику за дураков.
Когда видишь, во что превратили в фильме историю Дальского, которого очень смешно играет Дюжев (на самом деле, он, разумеется, снова играет Космоса), а линию Жадова и Лизы расширили чуть ли не до трети повествования, становится лучше понятен жанр, в котором снят «исторический» сериал. Это же «Бригада» в ретро-антураже революционного времени. А вся Гражданская война изображена в картине на уровне разборок девяностых годов – не красные против белых, а «солнцевские против люберецких». То ли потому, что таковыми являются личные вкусы и мировоззрение авторов, то ли в силу того, что в демофобских представлениях Худякова и Райской именно этот жанр востребован российской аудиторией, которая считается у них «быдлом». Не надо про историю – пусть будет побольше криминала, перестрелок и мыла, «пипл хавает». Хотя они, видимо, не представляли, сколько людей читали роман Толстого, видели старые советские экранизации, и знают, о чем на самом деле рассказывает «Хождение по мукам», не симпатизируя «желтому» взгляду на историю.
Тема глупого плебса, который по природе зол и сам не понимает, чего он хочет – а потому нуждается в наморднике и плетке, вообще является тут центровой. Дашу постоянно третируют новые власти, каждый пролетарий норовит сказать ей что-то мерзкое по поводу классовой принадлежности, красноармеец-наркоман стучит на нее в Смольный, а в квартиру вселяют какое-то противное быдло. Перед нами – эксплуатация главного страха мещанина – страха за собственный дом (хотя не понятно, почему Даша называет эту квартиру «родными стенами» – ведь это квартира покойного Смоковникова). Встретив Куличика, она прямо на улице заявляет ему: «я ненавижу эту власть» и соглашается убить… самого Ленина. Разумеется, согласно этой интерпретации Даша – дура, но ведь она не самоубийца? Среди савинковцев, видимо, сплошняком присутствуют люди с суицидальными наклонностями – раз они доверили такую миссию киллеру-дилетанту, едва знакомому членам организации. Правда, Каплан тоже стреляла плохо, но она была идейной эсеркой, революционеркой с большим стажем, готовила теракты до революции. А Даша? Неужели, ее душа так болела за чужую квартиру, что она решила прописаться на том свете, пойдя на убийство?
В романе очень хорошо прописана подлинная мотивация героини. Потерявшая ребенка, дезориентированная, оставшаяся одна в Петрограде, Даша устала не от притеснений власти, а, наоборот, от безвластия, анархии и хаоса революционных лет. В организацию она подалась за стабильностью, а ее члены были для нее последним мостиком с прежней жизнью. Куличек обещает ей, что большевики вот-вот падут, и установится «порядок». Уже потом она начинает снова видеть в этих людях то, за что презирала их круг до революции, а попав на митинг Ленина (естественно, не с целью убийства), слышит «другое» –  « это другое было сурово моральное, значит – высшее». В сериале НТВ она нечего не слышит – уже готовясь достать пистолет, Дарья замечает, что у Ильича развязан шнурок и не может в него стрелять. Безумный фарс, как он есть.
Антиреволюционный пафос зашкаливает даже в изображении Махно – хотя, казалось бы, он вовсе не был большевиком. Алексей Толстой по понятным причинам описывал предводителя анархистов без особых симпатий. Но здесь, в фильме, он еще и насильник-психопат – словом, такое чудовище, какими в кино даже гитлеровцев не часто показывают. В том же режиме хоррора изображены и безликие революционные массы. Зрителям сериала внушают мысль, что если отдельные представители простого народа, которые знают свое место и помогают барам, могут выглядеть симпатично – но когда этих представителей народа много, и они чего-то хотят, то хорошего не жди. Хотя именно эти безграмотные люди определяли облик отсталой аграрной царской империи.
Логично, что финал сериала получился безрадостным. Бессонов стреляется – после того, как читает стихи в зале полном восторженных деревенских баб и вспоминает свою крестьянку. Из чередования сцен складывается ощущение: ему не понравилось, что эти молодые коммунистки пришли послушать стихи, а не батрачат в деревне. Наверное, в этом и заключался месседж о «в конец испортившемся народе». Остальные герои явно навсегда останутся в этом мире «победившего хама» чужими.
Но возникает вопрос – почему же тогда столько представителей интеллигенции приняли революцию и совсем по-другому описывали это время? Можно почитать Шкловского, который говорит: нам было нечего есть, но мы еще никогда не чувствовали себя счастливыми и свободными: «мы жили до революции прикованные к судьбе, как невеселые греческие губки ко дну. Родишься и прикрепишься. Придешь случайно на специальность и живешь. И жили замечательные поэты синодальными чиновниками и страховыми агентами.(...) И вот во время революции судьбы не было».
В романе Толстого понятно, почему рафинированных сестер Булавиных пугала революция. Эти девушки, которые всю жизнь носили тугие корсеты, знали свою судьбу наперед и вели себя так, как их научили. Они задыхались в царской России, но им было сложно сразу принять стремительные перемены, требующие радикальной перестройки личности и силы духа. Сериальные же персонажи постоянно истерят, орут друг на друга, звонко чокаясь полными бокалами среди бела дня – и запросто могут назвать прислугу «дурой». Наверное, авторам кажется естественным хамить прислуге – но причем тут герои и героини Толстого? Или почему Катя, уехав в Париж после ссоры с мужем, сразу же заводит там роман с Жадовым? Ведь в книге подчеркивается, что она изменила всего один раз и очень мучилась от этого.
Очевидно, что тогдашняя интеллигенция, при всех общих претензиях в ее адрес, все же была небезразличной и мучилась своим положением. Ведь это не мужицкие слова: «Действительно, живем,  ни больших идей, ни больших чувств. Правительством руководит только одно – безумный страх за будущее. Интеллигенция обжирается и опивается. – Ведь мы только болтаем, болтаем, Катюша, и – по уши в болоте. Народ – заживо разлагается. (…) Так жить нельзя… Нам нужно какое-то самосожжение, очищение в огне». Это и есть история об очищении огнем, о том, как муках рождались новые люди, а неспособные родиться заново ломались и гибли.
Но в сериале мы видим, как современная статусная интеллигенция описывает самих себя. Это же даже не видение ситуации глазами белогвардейцев. Это «хождение по мукам, как его увидел бы условный доктор Булавин». Не книжный Булавин – он-то был убежденным сторонником белых и точно не согласился бы с тем, что ему не важно, при какой власти жить – именно худяковский Булавин. Ту же самую моральную эластичность и равнодушие к общественным вопросам проявляют и все остальные герои фильма – хоть положительные, хоть отрицательные. Даже Телегин и Рощин, запертые в одном амбаре, в итоге соглашаются с тем, что хоть красные, хоть и белые – все одно. С этой мыслью и пытаются смирить зрителя: не важно, какая власть (царь так царь, большевики так большевики, Гитлер так Гитлер), – в любом случае надо приспособиться, примириться, думать о себе и своей семье, а от революций один вред. Как будто контрреволюция принесла постсоветскому обществу что-то хорошее и не стоила многих жизней.
Какую культуру могут породить люди, желающие откупиться от истории по дешевке и проповедующие прагматизм – синоним конформизма), – как важнейшую из добродетелей общества? Да такую же – не-холодную-не-горячую, а просто тепленькую, каким мы видим ее в сериале «Хождение по мукам». А потому да извергнута она будет вон.
Айна Курманова

Источник: http://liva.com.ua/xozhdenie-po-mukam-strax-revolyuczii.html


Читайте по теме: 
Сергей Киричук«Молодой Карл Маркс». Премьера
Андрей Манчук«Drinking rum and Coca-Cola»
Артем КирпиченокНовые выборы в «Карточном домике»
Cлавой ЖижекПолитика Бэтмена
Артем КирпиченокШпион, который пришел с Запада
Саймон ХаттенстоунСемь рюмок с Аки Каурисмяки
Поль МорейраЧто скрыто за масками «украинской революции»
Алексей Блюминов«Облачный атлас»: выбор сопротивления
Андрей МанчукАпокалипсис сегодня